Военное наследие российской экономики: почему мир не вернёт прошлую «норму»

Военные действия и связанная с ними мобилизация ресурсов стали главным фактором для российской экономики. Даже прекращение боевых действий само по себе не снимет накопившиеся противоречия: они останутся в центре повестки для любой будущей власти, которая попытается изменить курс.

Прежде чем разбирать отдельные проблемы, важно определить оптику. Экономические последствия войны можно описывать через макроцифры, отраслевую статистику или показатели институтов. Здесь акцент смещён на другое: как это наследие будет ощущаться рядовым гражданином и что оно будет означать для политического перехода. Именно эта повседневная перспектива в итоге определит судьбу любой реформаторской программы.

Парадокс в том, что война не только разрушала, но и создавала точки вынужденной адаптации, которые при иных политических условиях могут превратиться в опоры для поворота к мирному развитию. Речь не о поиске «положительных сторон» происходящего, а о трезвом описании стартовой позиции — с её тяжёлым грузом проблем и вместе с тем условным потенциалом перестройки.

К 2021 году российскую экономику нельзя было сводить только к нефти и газу. Несырьевой неэнергетический экспорт тогда приближался к 194 млрд долларов — около 40% всего вывоза. В этом сегменте были металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, IT‑услуги, вооружения и другие виды продукции. Годами формировался заметный диверсифицированный сектор, который приносил не только экспортную выручку, но и компетенции, и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Военные годы нанесли по этому сектору самый болезненный удар. По имеющимся данным, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно резко просел высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024‑м оказались примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Доступ на западные рынки для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрыт: машиностроение, авиационные компоненты, IT‑услуги, сложная химия и другие направления потеряли ключевых покупателей.

Санкционные ограничения одновременно перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. В итоге под наибольшим давлением оказалась как раз та часть экономики, с которой связывали надежды на диверсификацию. Напротив, экспорт нефти и газа, после перенаправления потоков, удержался лучше ожидаемого. Сырьевая зависимость, которую пытались ослабить многие годы, усилилась ещё сильнее — к тому же на фоне потери рынков, куда прежде шли именно несырьевые товары.

К этому добавляются деформации, сформировавшиеся задолго до 2022 года. Россия уже тогда входила в число стран с крайне высокой концентрацией богатства и выраженным имущественным неравенством. Длительная политика жёсткой экономии бюджета при всей её макрологике обернулась хроническим недофинансированием инфраструктуры: жилищного фонда, дорог, коммунальных сетей, социальной сферы, особенно в большинстве регионов.

Параллельно шла централизация финансов: регионы постепенно лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местная власть без ресурсов и полномочий не в состоянии создавать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда также деградировала: суды всё хуже защищали контракт и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование действовало выборочно. Для бизнеса это означало не абстрактные политические трудности, а практическую невозможность строить долгосрочные инвестиционные стратегии. Такая среда рождает короткие горизонты, схемы вывода капитала и уход в серую зону.

Война наложилась на это наследие и добавила несколько процессов, которые качественно меняют картину. Частный сектор оказался под двойным прессингом. С одной стороны — расширение госсектора, рост бюджетных расходов, усиление административного произвола и налоговых изъятий, фактически вытесняющих частный бизнес. С другой — разрушение самой среды рыночной конкуренции.

На первых порах малые предприниматели получили новые ниши после ухода иностранных компаний и в сфере обхода санкций. Но уже к концу 2024 года стало заметно, что инфляция, высокие процентные ставки и невозможность что‑либо планировать перекрывают эти возможности. С 2026 года был резко понижен порог применения упрощённой системы налогообложения — фактический сигнал, что пространства для развития малого бизнеса с прежними правилами почти не осталось.

Отдельная проблема — макродисбалансы, возникшие на фоне «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост показателей, но этот рост не был подкреплён сопоставимым увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда упорная инфляция, с которой регулятор пытается бороться монетарными методами, фактически не влияя на основной источник давления — военные заказы. Повышение ключевой ставки блокирует кредитование в гражданском секторе, но почти не ограничивает государственные военные расходы. С 2025 года прирост ВВП концентрируется в отраслях, связанных с оборонным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот перекос сам собой не исчезнет — его придётся целенаправленно выправлять в переходный период.

Низкий официальный уровень безработицы маскирует сложную структуру занятости. В оборонном секторе работают порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части занятых в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно перешли сотни тысяч работников. ВПК предлагает зарплаты, с которыми гражданские предприятия нередко не могут соперничать, и значительная часть инженерных кадров уходит в производство продукции, которая не создаёт долгосрочных активов и в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

Важно не преувеличить масштаб милитаризации: оборонная промышленность не является доминирующей по общему объёму выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно военные заказы стали ключевым драйвером роста: по оценкам, на них в середине 2020‑х приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что почти единственный растущий сегмент производит то, что не даёт ни устойчивой гражданской инфраструктуры, ни технологической базы для мирных отраслей.

Одновременно эмиграция за последние годы выбила наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы. Для рынка труда переходного периода это означает странное сочетание: дефицит специалистов в перспективных гражданских отраслях и возможный избыток работников в сокращающемся оборонном секторе. Перераспределение между ними не происходит автоматически: квалификация станочника или инженера на оборонном заводе в моногороде не превращается сама по себе в востребованный навык в новой гражданской отрасли.

Демографический кризис тоже не родился с нуля. Ещё до войны страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сокращением трудоспособных возрастов. Военные действия превратили медленный вызов в острую проблему: потери и ранения среди мужчин продуктивного возраста, выезд за рубеж молодых и образованных, новое падение рождаемости. Комплексные программы переобучения, поддержки семей и региональной политики способны сгладить последствия, но даже при их успешной реализации демографический ущерб будет ощущаться десятилетиями.

Даже если военные действия сменятся перемирием без смены политического курса, военные расходы, скорее всего, снизятся лишь частично. Логика поддержания «готовности» в условиях незавершённого конфликта и мировой гонки вооружений будет удерживать экономику в заметно милитаризованном состоянии. Прекращение огня не устраняет структурные деформации, а только немного смягчает их.

Одновременно идёт стихийное движение к иной экономической модели. Директивное регулирование цен, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение контроля государства над частным сектором — это элементы мобилизационной экономики, выстраивающейся не разовым указом, а через ежедневную практику. В условиях дефицита ресурсов чиновникам проще решать спускаемые сверху задачи вне рыночных механизмов.

По мере накопления таких изменений повернуть процесс вспять будет всё труднее — подобно тому, как после первых советских пятилеток и коллективизации возврат к логике НЭПа стал практически невозможен. Риск застывания в полукомандной модели хозяйства с ограниченной конкуренцией и слабой инициативой частного капитала возрастает по мере затягивания конфликта.

Пока внутри страны шло перераспределение ресурсов в пользу военных нужд и разрушались рыночные институты, внешний мир переживал резкую смену технологической и экономической логики. Искусственный интеллект превратился для сотен миллионов людей в повседневную когнитивную инфраструктуру. Возобновляемая энергетика уже в ряде стран стала дешевле традиционной. Автоматизация и роботизация производства сделали рентабельным то, что десять лет назад казалось невозможным.

Это не отдельные тренды, которые можно изучить по статьям и докладам, — это смена реальности. Понять её можно только через практику участия: через собственные эксперименты, ошибки адаптации и выработку новых интуиций о том, как устроен мир. У России за годы войны почти не было шансов полноценно участвовать в этих процессах, а значит, и накапливать соответствующий опыт.

Отсюда важный вывод: технологический разрыв — это не только недостаток оборудования и навыков, который можно компенсировать импортом и обучением. Это ещё и культурно‑когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, «зелёная» энергетика и коммерческий космос стали частью практики, мыслят иначе, чем те, для кого всё это остаётся абстрактными концепциями.

Мир уже перешёл к другим правилам игры, и простого «возврата к норме» не существует. Норма тоже изменилась. В этих условиях инвестиции в человеческий капитал и работа с диаспорой превращаются не просто в желательные меры, а в структурную необходимость. Без людей, которые понимают новую технологическую реальность изнутри, даже максимально грамотные решения «сверху» не дадут желаемого эффекта.

Несмотря на тяжесть экономического наследия, возможности для разворота к мирному развитию всё же есть. Главный ресурс, который может открыться после окончания войны и смены приоритетов, — восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми экономиками, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от блокирующих процентных ставок. Именно этот «мирный дивиденд» может стать основой будущего роста.

При этом за годы вынужденной адаптации сформировалось несколько потенциальных точек опоры. Они не являются готовым ресурсом — это условный потенциал, который можно реализовать только при определённых институциональных настройках.

1. Дефицит рабочей силы и рост стоимости труда. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК обострили нехватку работников, особенно квалифицированных. Дорогой труд — не подарок, а принуждение, но в нормальной среде он стимулирует автоматизацию и технологическое обновление: когда наём людей слишком дорог, бизнесу выгоднее инвестировать в производительность. Однако без доступа к современным технологиям высокие зарплаты оборачиваются не модернизацией, а стагфляцией: затраты растут, а выпуск — нет.

2. Капитал, вынужденно оставшийся в стране. Санкции и ограничения для вывода средств за рубеж привели к тому, что значительная часть накопленного капитала «заперта» внутри. При реальной защите прав собственности эти средства могли бы стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без правовых гарантий запертый капитал прячется в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы, не работая на развитие производства.

3. Поворот к локальным поставщикам. Давление внешних ограничений вынудило крупные компании искать отечественных контрагентов там, где прежде полагались на импорт. Появились зачатки новых производственных цепочек, в том числе с участием малого и среднего бизнеса. Это может стать основой более диверсифицированной промышленной базы — но только при восстановлении конкурентной среды, без превращения локальных поставщиков в новые монополии под административным прикрытием.

4. Новое пространство для государственных инвестиций в развитие. Долгое время идея активной промышленной и инфраструктурной политики наталкивалась на жёсткий барьер: приоритет накопления резервов и страх перед коррупционным распылением средств. Война разрушила этот барьер самым тяжёлым способом — но тем самым показала, что политически возможны крупные целевые расходы. В мирное время это пространство могло бы быть использовано для инвестиций в инфраструктуру, технологии и человеческий капитал. При этом важно различать государство как инвестора развития и государство как душителя частной инициативы: рост собственности и вмешательства власти в бизнес должен быть ограничен, а фискальная устойчивость — восстановлена на реалистичном горизонте, без шоковой экономии в первый же год перехода.

5. Расширившиеся связи с незападными регионами. В условиях изоляции российский бизнес усилил взаимодействие со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат не стратегического выбора, а вынужденной адаптации, но конкретные контакты и налаженные логистические цепочки уже существуют. При ином внешнеполитическом курсе они могли бы стать основой для более равноправного сотрудничества, а не лишь для схем сырьевого экспорта по скидочным ценам и импорта по завышенным.

Все эти элементы — дополнение к ключевому приоритету, а не его замена. Реальная диверсификация и технологический рывок по‑прежнему потребуют восстановления нормальных отношений с развитыми экономиками.

Общая особенность всех потенциальных точек опоры в том, что они не работают сами по себе. Каждая требует набора правовых, институциональных и политических условий. У любой есть риск переродиться в противоположность: дорогой труд без технологий — в устойчивую стагфляцию; запертый капитал без гарантий — в омертвевшие активы; локализация без конкуренции — в очередной виток монополизации; активное государство без контроля — в новый источник ренты. Недостаточно просто «дождаться мира» и надеяться, что рынок всё исправит: необходима продуманная политика, создающая рамки для реализации этого потенциала.

Экономическое восстановление — не только набор технических решений. Политический итог перехода определит не узкий круг элит и не активные меньшинства, а массовые домохозяйства, для которых ключевы стабильность цен, доступность работы и предсказуемость повседневности. Это люди без жёсткой идеологической позиции, но с высокой чувствительностью к резким сбоям привычного уклада. Именно они формируют повседневную легитимность любого режима и именно по их ощущению собственного благополучия будет оцениваться новая система.

Для понимания рисков полезно точнее представить, кто может считаться условными «бенефициарами военной экономики» — то есть теми, чьи доходы и возможности в последние годы были связаны с военными расходами и сопутствующими сдвигами.

Семьи контрактников. Их благосостояние напрямую зависит от военных выплат и надбавок. Завершение активных боевых действий для них будет означать быстрое и заметное сокращение доходов, что затронет миллионы людей.

Работники оборонной промышленности и смежных производств. Это несколько миллионов человек, а вместе с семьями — десятки миллионов. Их занятость держится на оборонном заказе. В то же время значительная часть этих людей обладает инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии можно было бы использовать в гражданских отраслях.

Бизнес гражданского сектора, выигравший ниши из‑за ухода иностранных компаний. Речь о владельцах и сотрудниках предприятий, которые заняли место ушедших брендов или стали поставлять продукцию и услуги на освободившиеся рынки. В эту же группу можно отнести часть внутреннего туризма и общепита, чья клиентская база выросла из‑за резкого сокращения зарубежных поездок. Называть их прямыми «выгодополучателями войны» некорректно: они решали задачу выживания в новых условиях и приобрели полезные компетенции, которые могут пригодиться в мирное время.

Участники схем параллельного импорта и обхода ограничений. Предприимчивые люди, которые выстраивали альтернативную логистику и помогали поддерживать поставки в условиях внешних ограничений. Аналогии напрашиваются с 1990‑ми годами — челночный бизнес, бартерные и взаимозачётные схемы. Тогда это тоже была крайне прибыльная, но рискованная деятельность в серой зоне. В более прозрачной среде подобные навыки могут начать работать на цели развития, как это частично произошло с легализацией малого и среднего бизнеса в начале 2000‑х.

Инструментальных оценок численности всех этих групп мало, но в сумме вместе с членами семей речь может идти о десятках миллионов человек. Для них переход к мирной модели будет связан с разными страхами и ожиданиями.

Главный политэкономический риск в том, что если большинство населения переживёт переход как период падения доходов, ускорения инфляции и роста хаоса, то любые политические реформы будут восприниматься как режим, принёсший свободные возможности меньшинству и нестабильность — большинству. Подобным образом для многих до сих пор выглядят 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку».

Это не означает, что ради лояльности потенциальных «бенефициаров военной экономики» нужно жертвовать реформами. Это означает, что реформы должны проектироваться с учётом того, как они воспринимаются конкретными людьми — с разными стартовыми позициями, рисками и запросами.